Память новомученицы схиигуменьи Софии, Киевской и священника Димитрия Иванова

Память 22марта  (по ст.ст.)

София Евгеньевна родилась в 1873 в Москве, где её отец в то время кончал университет. Вскоре он получил место в Тульском окружном Суде в качестве кандидата права. Из Тулы семья Гринёвых переехала в г.Белев Тульской губ., куда их отец — юрист был переведен по службе. На одной сессии Суда он простудился и умер. Его похоронили в Белеве.

В самом начале осиротевшие дети были помещены в Белевском монастыре, где игуменьей была мать Евгения, бывшая гувернантка в семье Гринёвых. Она очень любила всю семью. Дети, живя в Белеве, часто бывали в монастырской церкви и в покоях настоятельницы. Возвращаясь домой Соня Гринёва в играх любила изображать игуменью. Она облачалась в длинную пелерину, становилась на возвышение, в то время как её брат и сестра ей кадили, размахивая катушками, привязанными на нитках. Маленькая игуменья их благословляла, они же ей низко кланялись.

Из Белева семья Гринёвых переехала в Воронеж, где было их родовое имение. Брат поступил там в Кадетский корпус, а Соню мать отвезла в Москву в Александро-Мариинский институт. Однако, своё среднее образование она окончила в Киеве, поступив в последний класс Фундуклеевской гимназии.

У бабушки Гринёвых было имение в Калужской губ., в 60-ти верстах от Оптиной Пустыни. В одну из поездок туда, семья Гринёвых во время обедни стояла отдельной группой. Служил Оптинский старец. Можно предположить, что это был о.Анатолий (Зерцалов), ибо о.Амвросий по состоянию своего здоровья в это время давно прекратил служение в храмах обители. Это было в 1885. «Служба кончилась, — пишет Мария Евгеньевна Попова (урожд.Гринёва — сестра Софии Гринёвой), — старец вышел с крестом. “Пропустите игуменью”, — сказал он, обращаясь в нашу сторону. Мы недоумевали, пока не выяснилось, что он зовёт мою сестру Соню. Он подал ей крест, чтобы она приложилась, погладил её по голове и сказал: “Какая игуменья будет!” В то же время там, в Оптиной, — продолжает Мария Евгеньевна, — был схимник, живший в лесу в отдельном домике (не старец ли Амвросий? — Е.К.). Имени его не помню. Он ничего никому не сказал, но сестре поклонился в ноги. Когда сестра поступила в монастырь, все эти случаи пришли нам на память».

Был еще подобный случай. Однажды София Евгеньевна была с матерью в овине[2] на молотьбе. Вдруг подходит к ним калека-крестьянка, много лет лежавшая неподвижно, и говорить её матери: «Ты свою дочь замуж не выдавай. Я сегодня сон видела. В иконостасе вместо иконы Божьей Матери была твоя дочь». Известно, что игуменья считается наместницей Божией Матери. Таковы были предвещания о дальнейшей судьбе иг.Софии. Но пока время шло, и ещё не наступило исполнение предсказаний.

Закончив среднее образование, София Евгеньевна поступила в Киевскую Консерваторию по классу пения. Её профессора были очень высокого мнения о её голосе и даровании и предвещали ей блестящую будущность оперной певицы. Голос её был необычайной красоты. Жизнь Сони Гринёвой походила в это время на непрерывный праздник: балы чередовались со спектаклями, живыми картинами. Но среди этого веселья София Евгеньевна внезапно становилась серьёзной, задумчивой, молчаливой. Она прекращала светские выезды и принималась ходить по церквям, молиться, поститься. Потом это настроение проходило, она снова принималась за веселье. Тем не менее, зов Божий в её душе не прекращался, пока Господь не призвал её окончательно оставить мир.

Первым толчком в этом направлении оказался случай встречи с волком, происшедший ещё в пору её ранней молодости. Это произошло в Калужской губернии, где она гостила в имении своей тёти. Там она познакомилась с Анной Захарьевной Знаменской, дочерью помещика Тарусского уезда, Калужской губ.. Анна Захарьевна служила учительницей и устраивала собеседования для сельских молодых девиц. София Евгеньевна пожелала присутствовать на одной из этих бесед. Вот как рассказывает об этом случае Мария Евгеньевна: «Соня пошла одна за две версты. Зима была необычайно снежная, суровая. В поле ни души. Кругом рыщут стаи голодных волков. Там местность лесистая и водится множество волков. Один молодой офицер приехал на праздники навестить своих в деревню, поехал прогуляться верхом. Но оказалось, что стая волков напала на него и растерзала его и лошадь. Нашли его сапоги со шпорами. И в такую зиму сестра отправилась одна к приятельнице! Вдруг к ней подбежал огромный волк и остановился. Она рассказывала, что у ней не было сомнения, что она погибнет. Она широким крестом перекрестила волка и читала молитву. Пока она читала, волк стоял, как бы слушал, потом медленно отошел и скрылся в овраге». Мать София говорила позднее Елене Александровне Нилус,[3] что, не видя ниоткуда спасения, она дала Богу обет принять монашество, если останется жива. И хотя исполнение этого обета затянулось, но Провидение вело её неотступно по пути, ей назначенному Свыше. Окончательным поводом для разрыва с миром послужило следующее обстоятельство. Привожу слова Марии Евгеньевны:

Случилось это так: почти перед самым окончанием консерватории, когда сестре было 22 года, она после урока пения не побереглась. Полагалось полчаса не выходить на морозный воздух. Но Соня сразу же после урока поспешила домой. По дороге встретила знакомых, весело с ними разговаривала. Пришла домой радостная, раскрасневшаяся от мороза. Но скоро её юная веселость обратилась в печаль: Соня через два дня заболела дифтерийной ангиной в очень сильной форме, после которой она совершенно лишилась голоса. Девять месяцев сестра не могла говорить. Свои просьбы или вопросы должна была писать. Очень сожалели профессора в консерватории о её болезни. Вернуть ей голос было невозможно, несмотря на все усилия самых знаменитых Киевских и Московских докторов. Моя сестра впала в полное отчаяние. Нельзя было узнать прежней моей весёлой сестрицы! С каждым днем ей становилось всё хуже и хуже, и, наконец, ей стало совсем плохо. Врачи предполагали у неё туберкулез горла и советовали послать её в Швейцарию в Давос. Ничего иного не оставалось делать, как согласиться на это далёкое путешествие. Но Господь готовил ей иное место, где она силою Божественною получила исцеление.

Приятельница моей сестры, о которой речь уже была выше, Анна Захарьевна Знаменская, наша соседка по имению, в это время успела уже осуществить своё пламенное желание послужить Богу в иноческом чине. Её отец выделил ей часть имения, где ею первоначально была создана маленькая община с пятьюдесятью сестрами, помещавшимися первые месяцы в шалашах. В описываемое время община успела возрасти в Свято-Троицкую обитель. Настоятельница, мать Анна, пригласила свою любимую подругу отдохнуть перед дорогой заграницу в чудесной местности и набраться, сколько возможно, сил. Сестра приняла это приглашение и прибыла в обитель. Но, вопреки ожиданиям, её не поправил сосновый воздух. Её здоровье стало ухудшаться быстрым темпом, и дело дошло до того, что стали опасаться, что приближается роковой исход. Настоятельница поспешила пригласить к тяжело больной духовника обители, старенького священника, для напутствия милой моей сестрицы в иной, лучший мир. На глухой исповеди, больная говорить не могла, Соня плакала на груди добрейшего старца, который ободрял её и утешал. После причастия моя сестрица, потрясённая и усталая, тихо заснула. Подле неё дежурила монахиня. Ночь прошла спокойно. К утру Соня проснулась и, к радости и удивлению дежурившей сестры, она вдруг обратилась к ней с несколькими словами. Настоятельница с сёстрами, узнав о чуде, поспешили в келию к больной. Соня заговорила с ними и попросила позвать батюшку и отслужить благодарственный молебен. Здоровье сестры стало быстро восстанавливаться.

Всякая мысль о возвращении в мир с этого момента отпала. Жизнь в миру Софии Евгеньевны была окончена.

Когда именно имело место пострижение м.Софии в рясофор, осталось неизвестным. Вероятнее всего, что это произошло в Св.-Троицкой обители, где она положила начало, где была настоятельницей её добрая подруга в миру, мать Анна.

Окончив епархиальное училище, м.Анна загорелась желанием создать обитель. Своими беседами и лекциями она собрала вокруг себя группу девиц. Она выпросила у отца-помещика 80 десятин земли и начала созидать обитель. Сначала были поставлены из досок шалаши, где на лето поселились послушницы в ожидании постройки тёплого дома. Этих первых сестёр прозвали «шалашницами». Монастырь быстро начал процветать. Построили церковь, создан был приют, и возникло два подворья в обеих столицах. Но деятельная игуменья, очевидно мало знакомая с аскетической литературой, с «Добротолюбием», поддалась духовному соблазну. Не желая подчиниться увещанию епархиального епископа, она навсегда покинула созданную ею обитель и умерла вне её стен.

Мать София не долго пробыла в Свято-Троицкой обители. Она перешла в Николаевскую обитель. Можно предположить, что причиною этого перехода была смута, связанная с уходом м.Анны. Но и в новой обители м.София не нашла желанного мира. Её полюбили сёстры, которым она в своей келии читала духовную литературу. За это её невзлюбила казначея. Тогда она, совместно с м.Екатериной (Метцендорф), которая также ушла из Троицкой обители, стала искать, где бы они могли обосноваться самостоятельно.

Место, которое они выбрали — Дугнинский завод — крайне нуждался в духовном просвещении. Это был самый незадачливый угол в прекрасной Калужской губернии. На Дугнинский завод ссылали из Калужской и соседних губерний бывших арестантов, отбывших тюремное заключение. Место, где жили эти рабочие, имело крайне непривлекательный вид, но того нельзя было сказать о чудесной, окружающей его природе. Местность была холмистая. На одной из гористых возвышенностей стояла заброшенная церковь во имя Иоанна Милостивого. Окна были выбиты, крыша провалилась, царило полное запустение. Вокруг разрослась кудрявая берёзовая роща, внутри церкви находился образ Божией Матери «Отрада и Утешение». Вид с холма был восхитительный. Внизу виднелась красивая долина, покрытая ковром полевых цветов, за ней вилась река Ока, раскинувшаяся далеко причудливыми зигзагами. С другой стороны холма образовался отвесный обрыв, на дне которого змеилась речушка Дугна, впадающая в Оку. Отсюда вид на огороды местных обывателей. Возле церкви было расположено кладбище. Обе монахини были, главным образом, привлечены действительной красотой заброшенного храма. Икона «Отрада и Утешение» стала покровительницей их будущей обители.

Вначале обе монахини поселились недалеко от церкви в доме заводского рабочего. В то время местные жители Дугны были духовно одичавшими, грубыми. Вследствие этого монахиням пришлось от них вынести много оскорблений и потому нетрудно себе представить, что должна была вынести юная мать София, привыкшая с детства к общей любви. Здесь она очутилась среди подонков человеческого общества, поставившего себе целью вынудить монахинь бежать из Дугны. Однако Господь послал им помощь и поддержку в лице священника о.Владимира Лебедева из села Солопенки, прилегающего к этому месту со стороны Алексинского уезда Тульской губернии. Он дал им указания в деле хождения по сборам.

К сожалению, нет ни устных, ни письменных преданий, указывающих на столь быстрое возникновение новой обители в честь иконы «Отрада и Утешение».

Откуда явились средства для полного ремонта церкви, постройки скромных монастырских зданий, как собралось полторы сотни монахинь, и возник детский приют? Всё это совершилось в крайне короткий срок времени. Теперь среди Дугнинской неприглядности возник духовный центр, духовная лечебница — живой образец истинной христианской жизни.

Отныне, — по словам писателя Быкова,[4] — для плывущих на пароходе вдоль р.Оки, после крутого поворота, появляется церковь во имя св.Иоанна Милостивого уже не в виде руины, но как некая труженица в белом одеянии, покрытая изумрудным апостольником, озарённая розовыми лучами заходящего солнца, нося проповедь о глубоком смысле личного подвига в служении Христу и нашему исконному Православию.

Матушка Екатерина недолго оставалась в обители «Отрада и Утешение». Произошло следующее: она, как старшая годами, стала настоятельницей, но сёстры больше любили мать Софию и тем возбуждали её недовольство. Ради сохранения мира, м.София решила удалиться в Белевский монастырь, Тульской губ., где был похоронен её отец и где были вложены их семейные вклады. Уход м.Софии сильно огорчил сестёр новосозданной обители. Была среди них одна юродивая, так называемая «Марьюшка-блаженная», прозвавшая м.Софию — Серафимой. Она взбиралась на дерево и взывала к ней: «Серафима, Серафима!». Наконец м.Екатерина написала м.Софии, что без неё жизнь обители расстроилась и что ради её сохранения м.София должна вернуться, а она, м.Екатерина, покинет обитель. Так они и сделали. Впоследствии м.Екатерина основала около г.Бологое, Новгородской губ. общину, где и скончалась 95-ти лет от роду.

Итак, м.София приняла на себя крест настоятельства в беднейшей до крайности обители, где даже постройки не были основательными и большей частью сырыми и холодными. Но молодая настоятельница жила твердой верой в Бога, в Его помощь и эту веру умела передать и сестрам.

О тяжёлом испытании, выпавшем на долю м.Софии во время её настоятельства в обители «Отрада и Утешение » нам поведала Елена Нилус. Матушка София, будучи духовной дочерью Оптинских старцев, когда только могла, ездила в Оптину Пустынь и при встречах с Еленой Александровной делилась с ней своими переживаниями. Произошло следующее: в обитель долго не назначали священника. Наконец, к великой радости матушки и сестёр, они узнали, что батюшка к ним едет. Собрались все сёстры с матушкой для торжественной встречи. Подъезжает тарантас и из него, ко всеобщему ужасу, выходит совершенно пьяный священник. Матушка спокойно, точно ничего не случилось, проводит встречу. Затем собрала сестёр, взволнованных и разочарованных, и твёрдо им сказала, что раз произошло таковое попущение Божие, что к ним послан этот священник, то их долгом является почитать его и не соблазняться его слабостями. Сёстры, как всегда, приняли её слова с полным доверием, а для матушки началось жестокое испытание. Характер у этого священника оказался ужасным. Оказалось, что его собственная семья от него сбежала. Он бил приставленную к нему старушку-послушницу, во время богослужения возмутительным образом громко бранил пономарок и клирошанок. Вся обитель была в отчаянии, но матушка умоляла всех терпеть. Она видела во сне, что она поднималась по воздуху всё выше и выше, ведя за собой этого священника: из этого она сделала заключение, что он неспроста к ней послан. Между тем, положение делалось все труднее и труднее. Священник её возненавидел. Он отыскал среди её послушного и мирного стада двух-трёх паршивых овец, не смевших доселе проявлять открыто своё недовольство. Он составил против настоятельницы партию и начал писать против неё жалобы, что было до тех пор неслыханно в её мирной обители. Но м.София твёрдо стояла на своём: молилась за него Богу и настойчиво требовала от возмущённых сестёр, чтобы они почитали его ради его сана.

Было, однако, у этого священника одно великое достоинство — он искренно молился и старался не пропустить дней, когда полагалось совершение Божественной Литургии.

Однажды ночью матушка внезапно заболела и так сильно, что пришлось волей-неволей позвать обительского священника для напутствования на случай фатального исхода её недомогания. До тех пор она никак не могла заставить себя исповедоваться у него. Между тем произошло неожиданное: идя к игуменьи по подмосткам, проложенным от её кельи в церковь, священник споткнулся и пролил св.Дары.

Этот несчастный случай вызвал со стороны матушки чувства самого глубокого сожаления и сочувствия. Священник увидел её в истинном свете, у него открылись глаза. По уставу он должен был доложить архиерею о случившемся. Епископ его послал к духовнику. Но вернулся в обитель он совсем другим человеком и заявил, что он едет к о.Герасиму на исправление.

Отец Герасим был необычайным явлением — он был целителем душ человеческих. В его обитель стекалось всё то, что не годилось в обыкновенной житейской обстановке: люди — физические инвалиды и полу-калеки, а также люди, требующие морального исправления.

С молодых лет о.Герасим был учеником старца Герасима отчасти юродствовавшего и жившего вне монастыря. Старец сказал о нём: «Миша, — так звали его тогда, — будет меня выше». Эти слова сбылись.

После смерти своего наставника, о.Герасим, по предсказанию своего старца, в том месте, которое им было названо «прекрасным», и где, по его словам, возникнет монастырь, построил шалаш. К нему присоединился второй. Вскоре здесь действительно возник благоустроенный монастырь под покровительством Палестинского Общества, коего председателем был Великий князь Сергий Александрович, родной брат Императора Александра III-го. Обитель эта была посвящена прп.Сергию Радонежскому, имя которого носил Великий князь. Это был самый энергичный, волевой человек в царской семье. Он служил опорой для своего племянника — Императора Николая II-го. Убийство Великого князя нанесло тяжёлый удар по строю государства Российского.

С м.Софией у них существовала духовная близость, и они посылали друг к другу своих духовных чад.

По данной ему благодати, о.Герасим старчествовал и давал прозорливые указания и ответы на задаваемые ему вопросы, волновавшие толпившихся вокруг него посетителей.

Вот в эту «лечебницу» и пожелал определиться на покаяние священник из обители «Отрада и Утешение».

Вскоре он совершенно вылечился от алкоголизма и попросился вернуться к матушке. Но она в то время была уже в Киеве.

Скажем несколько слов о том, что из себя представлял Покровский монастырь в начале этого века. Он был основан Великой княжной Александрой Петровной, в монашестве м.Анастасией, 20-го июля 1889. Это был как бы самостоятельный городок в Лукьяновской части города Киева на склоне Кудрявой горы. Площадь, занимаемая монастырём, была обширная, на ней прежде всего помещались обительские здания, вмещавшие келии для 1200 монашествующих сестёр обители. Затем настоятельские покои и здание больницы и лечебницы имени Императора Николая II-го. При этих двух зданиях были две церкви: 1-ая — во имя прп.Агапита врача, и 2-ая — во имя иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость». Кроме этого был детский приют и богадельня. Между домами росли сосны, всюду были разбиты цветники, и общий вид имел вид парка.

Главный монументальный храм во имя святителя Николая Мирликийского был заложен в 1896 и строился почти 20 лет и, хотя был закончен, но, из-за войны, не был расписан и освящён. Вследствие этого другой храм во имя Покрова Пресвятой Богородицы с приделами во имя св.пророка Илии и другого придела во имя Всех Святых — служил для совершения всех богослужений в обители. Ещё была трапезная церковь во имя Архангела Михаила.

Кроме того, с 1894 в ведение Покровского монастыря поступил Межигорский Преображенский монастырь, находящийся на берегу р.Днепра, в нескольких верстах выше Киева, в долине, окружённой с трёх сторон горами. Межигорский монастырь был основан не позже XII в. Он подвергался много раз опустошениям, после которых восстанавливался. С XVII в. считался казацким монастырём. С 1687 получил от Патриарха Иеремии, своего бывшего постриженика, права ставропигии.[8] В царствование Екатерины II-ой был обращён в военный госпиталь и до последнего времени находился в большом запустении. Попав в ведение м.Анастасии, он стал восстанавливаться и украшаться.

Таким образом, Покровский монастырь был огромнейшим учреждением. Со смертью его основательницы ни одна из назначаемых на её место игумений не могла справиться с возложенной на неё задачей. Ведь помимо духовной стороны, здесь требовались и практические способности, особая тактичность и наблюдательность. Игуменьи приходилось иметь дело с различными деловыми людьми, такими, как со строителями собора, с докторами больницы, с членами городского управления, да мало ещё с кем! Великокняжеский дом считал этот монастырь своим наследием, и здесь требовалась особая тактичность. Одна бухгалтерия чего стоила! Какие суммы проходили через монастырскую кассу!

Огромная ответственность лежала на настоятельнице такой огромной обители! Заурядному человеку такая задача была бы не под силу. Помимо всего, насельницы монастыря, привыкшие к управлению мудрой и святой старицы, какой была покойная мать Анастасия, часто бывали недовольными порядками той или иной игуменьи, и в Епархиальное Управление текли непрерывные жалобы. Переменилось несколько настоятельниц...

Когда же совершилось назначение м.Софии игуменьей Киевской Покровской обители? Согласно сохранившемуся церковному журналу «Русский инок» (1911, февраль, вып.3, с.66) 23-го января в Киево-Покровском монастыре произошли выборы новой игуменьи на вакантное место за смертью игуменьи Валентины. Выбрана была иг.Магдалина, Абабковского монастыря Нижегородской губ. Она была ранее главной сестрой больничных бесплатных учреждений в Покровском монастыре. Акт избрания был послан в Петербург митр.Киевскому и Галицкому Флавиану для утверждения.

Остаётся открытым вопрос — был ли выбор иг.Магдалины утверждён митр.Флавианом? Если и был, то иг.Магдалина пробыла в Киеве на этой должности всего лишь около года. Быков пишет в своей книге, что он ещё застал м.Софию игуменьей в «Отраде и Утешении» в 1912. Но в следующем 1913 там была уже игуменьей м.Евгения. Следовательно, м.София была назначена игуменьей Покровского монастыря или в конце 1912, или в начале следующего года.

Назначение матери Софии игуменьей Покровского монастыря вышло совершенно случайно: она поехала в Петербург хлопотать по делу своей обители. Между тем в этот самый момент Киевский митр.Флавиан, находившийся в Синоде, тщетно искал подходящую игуменью для Покровского монастыря.

Теперь перед его глазами стояла умная, толковая, молодая игуменья скромной, небольшой, но её руками созданной обители. Она внушала доверие, и выбор на ней остановился. Никто не подозревал тогда, какой ими был богатый улов сделан, какую жемчужину выловили. Это показало время! Таков, слышанный нами рассказ, из уст Елены Александровны Нилус.

Этот неожиданный поворот судьбы причинил матушке невыразимое горе. Она срослась душой со своей «горкой», как она называла свою обитель. И вот, приходилось теперь вместо привычной мирной ладьи пересесть на огромный океанский корабль, чтобы пересекать бурные житейские волны... Горе её усугублялось при мысли о разлуке с монашествующими сёстрами, с райским уголком ею созданным, с детьми ею призреваемыми, с мирянами около неё поселившимися, с простым народом ей доверявшим свои невзгоды, со всем тем, что, с помощью Божией, ею было создано! Матушка проплакала всю ночь! Её вырвали, как вырывают дерево с корнями!

Возведение матери Софии в сан игуменьи и перед этим её пострижение в ангельский образ, очевидно, произошло в Петербурге в Новодевичьем монастыре. Оно не могло иметь место в Киеве, т.к. ей невозможно было прибыть в Киев в чине рясофорной монахини. Ей оставили её прежнее имя, оттого, что была спешно составлена бумага о её назначении, где она была названа Софией. Так рассказала об этом Елена Нилус.

Итак, мать София оказалась поставленной на высокий свечник и, как яркий огонь, она горела и светила до тех пор, пока не погас всюду свет, и не наступила повсеместная тьма. Имя Софии — мудрости, она носила провиденциально[9] от рождения и до смерти.

Вот как описывает её сестра Марья Евгеньевна прибытие матушки в Покровский монастырь:

Было получено известие о дне и часе прибытия новой игуменьи. Все сёстры и духовенство стали готовиться к торжественной встрече настоятельницы... У монахинь и причта была одна мысль, какова будет новая игуменья? Монахини, послушницы, духовенство вышли встречать мою скромную сестру. Дорога от игуменских покоев до собора была устлана коврами. Торжественно загудели могучие обительские колокола — и вот показалась карета! В силу какой-то необъяснимой причины, дверцы кареты, из которых должна была выйти игуменья София, никак не могли открыть при всем усилии. Все ждали, волновались, недоумевали... А моя сестрица перекрестилась и сказала: «В этом как бы предсказание тюрьмы!» Так впоследствии и случилось: большевики вывезли мою сестру из монастыря в тюрьму. Игуменья София вышла из противоположной стороны, и ей пришлось обойти карету.

Со страхом приняла новая настоятельница свой ответственный пост. Но своей необычайной добротой, смирением и простотою, она, как и в «Отраде и Утешении», приобрела сердца сестёр. Полюбили все смиренную игуменью. Много добра творила игуменья София. Дар исключительный любви к Богу и людям имела она: щедрой рукою благотворила она бедным. Никто из нуждающихся не уходил без помощи, никому не отказывала она в поддержке. Ко всем относилась она с лаской и любовью. Игуменья София не забывала ни на минуту и дорогой её сердцу обители «Отрада и Утешение». Помогала ей непрестанно, заботясь о её нуждах и всяческих печалях.

Такая возможность приходить на помощь «Отраде», этому детищу её души, служила утешением для матушки, а также переход под её крыло наиболее ей близких сестёр из прежней обители. Из этих сестёр особенно была ей близка бывшая казначея — инокиня Марфа. Мария Евгеньевна говорит: «Это была святая, родная душенька. Сорок лет она была неразлучна с сестрой, горячо её любя. Впоследствии её посвятили в великую схиму с именем Маргариты. Она разделяла с сестрой все её скорби, все мытарства при большевиках и отошла к Господу на вечный покой».

Елена Александровна Нилус бывала у матушки в Покровском монастыре в Киеве и описывала картину, ею виденную, общей любви к матушке со стороны, как и старого, так и малого. Её любили и капризные старушки, и приютские дети, которые кидались к ней с радостными криками. Её приход вызывал всюду восторг и ликование.

В нашей памяти сохранился из жизни иг.Софии в Киевский период её жизни случай, ставший известным нам, конечно, со слов Е.А.Нилус.

Одна дама-помещица, соседка Гринёвых по имению, знавшая м.Софию ещё в её ранней молодости, умоляла её оказать влияние на умозрение её единственного сына, который был совершенным атеистом. Этот человек, исключительно блестящий, талантливый, редкого ума, делавший завидную карьеру инженера, не поддавался никаким убеждениям, что причиняло его верующей матери глубокое горе.

Мать София попробовала на него подействовать, но дело оказалось очень трудным: они тщетно спорили. Однако м.Софии удалось его уговорить побывать в Сарове. И сама там была вместе с ним. Поединок между игуменьей Софией и атеистом был нелегкий.

Но случилось, по её молитвам, какое-то необыкновенное чудо, которое потрясло инженера до мозга костей. Он стал не только верующим, но как бы родился вновь. Прежняя жизнь ему опостылела совершенно, он не мог уже более её продолжать. Он бросил службу, бросил всё, что имел, надел крестьянскую одежду и ушёл на Валаам, в Соловки. Бывший атеист стал странником...

Матушку игуменью Софию я имела счастье встретить дважды в жизни. О ней я предварительно много слышала от моей тетушки Е.А.Нилус, её близко знавшей. Но моё личное впечатление превзошло все мои ожидания.[10]

Первая встреча с ней была в 1917 в самом начале лета. Матушка приехала к своим старым друзьям, Сергею и Елене Нилусам, только что переехавшим из Валдая, Новгородской губернии в имение «Линовица», принадлежавшее князю В.Д.Жевахову, будущему еп.Иоасафу.

Матушку сопровождал о.Димитрий (Иванов), молодой священник её Покровской обители. Он только недавно принял сан священства. До этого он служил по судебному ведомству, был судебным следователем. Будущий знаменитый проповедник и мученик.

Какими словами описать и передать то светлое обаяние, которое исходило от облика м.Софии?

Конечно, я была подготовлена рассказами моей тёти. Да, всё это было так, когда тётя её знала молодой настоятельницей общины «Отрада и Утешение». Но теперь ей 44 года, она духовно созрела, возросла, возмужала и предстояла во всем своем великолепии — Божия избранница. Это был самобытный, неповторимый человек, ни с кем не сравнимый... Она была совершенно непохожа на типичную монастырскую игуменью, но ни светского, ни мирского в ней не было ничего. Она была воплощением простоты, такая, какую её создал Бог: воплощение ума и доброты, при том редкой изящности, с тонким вкусом, талантливая. Она сотрудничала в духовных журналах стихами и прозой и подписывалась: « И.С.»

Она была цельной натурой, вождём, с ярким волевым характером. Но это совмещалось с женственностью, с нежностью души. За ней можно было идти без колебания... Во мне загорелось желание отдать в её руки свою жизнь, стать её ученицей...*

* Матушка согласилась принять меня послушницей. Условились, что, когда немцы покинут Белоруссию, я со всей семьей переберусь в Киев, где матушка нас приютит в Покровском монастыре. Когда же вскорости наступил этот ожидаемый момент, мы сели на пароход и поплыли по Днепру в направлении Киева. Ночью стала река. Затрещал лед. Пришлось возвращаться назад поездом и путь взять на Запад. Так что мы очутились сначала в Польше, оттуда попали в Западную Европу. К великому горю желанию моему не удалось сбыться.

В этот момент м.София была важной, влиятельной Киевской игуменьей. Но сюда она приехала, чтобы хоть на миг быть самой собой, сбросить с плеч, лежащую на ней тяжесть управления огромным монастырём со всеми его учреждениями, и, прежде всего, повидать дорогих её сердцу людей, с которыми её связывала память об Оптиной Пустыни и тамошних старцах, память о блаженных днях, когда она была настоятельницей созданной ею обители в честь иконы Божьей Матери «Отрада и Утешение». Она торопилась возможностью встречи с друзьями перед наступлением худших времен. Эти времена были уже не за горами...

Перед моим взором навеки запечатлелась картина: м.София сидит на диване, на полу сидит молодой батюшка о.Димитрий, скрестив по-турецки ноги. Они веселы, шутят, смеются... Мать София рассказывала о забавных случаях из жизни приютских детей, про мальчика, который, запыхавшись, прибежал, чтобы сообщить: «Цыпленок выскочил из чулана и бегает без чулана!» Но, несмотря на такое благодушное настроение, все они отлично знают, что «день грядущий» не пощадит их, что надо быть готовыми ко всему. Но твёрдая вера в Бога не давала им падать духом, и потому они были такие радостные и весёлые...

С тех пор прошло более 50-и лет, но я их вижу как будто вчера... Матушка мне казалась молодой и прекрасной с её чудными голубыми глазами на её милом лице. С Нилусами её связывала, как уже сказано, «оптинская» дружба, создавшаяся, когда она приезжала в Оптину Пустынь к старцам. Её собственная мать и сестра долгие годы от неё отрекались в досаде на неё за принятие монашества. В лице же Нилусов она нашла сердечное понимание. Особенно же в лице Елены Александровны. Но самое главное, с Нилусами её связывало единство взглядов и чаяний.

Не помню, ночевали ли м.София и о.Димитрий в Линовице, или отбыли в тот же день вечером? В течение этого же лета 1917 в жизни «садового дома» в Линовице произошло большое событие: архиеп.Феофан Полтавский дал Нилусам разрешение на устройство домовой церкви, посвящённой прп.Серафиму и Покрову Божией Матери. Игуменья София приняла в этом деле деятельное участие. Для устройства этого храма и освящения его прибыл о.Димитрий с монахинями. Угол комнаты во 2-м этаже был отделён перегородкой, образуя алтарь. Перегородка была обтянута синим атласом с позументами[11] по краям. Этот же позумент обрамлял иконы Спасителя и Божией Матери. Над ними висели лампады. Царских врат не было, висел лишь голубой атласный занавес. По бокам стояли подсвечники. Обо всём этом позаботилась матушка, прислав всё нужное из Киева. За престолом висела дивная семейная икона Сергея Нилуса, изображавшая Спасителя в терновом венце. Отец Димитрий освятил церковь. Монахини пели. Церковь эта просуществовала 8 лет и имела немалое значение. Туда съезжались люди отовсюду. Из писем Елены Александровны стало известно, что однажды к ним съехалось ко дню памяти прп.Серафима 17 священников. Одно время при церкви этой нашёл себе приют схиархимандрит Иоасаф, изгнанный из Густынского монастыря, где он жил на покое. Революционный дух в начале революции коснулся даже монастырей... Изгнанный схиархимандрит был благодатным старцем и удостоился перед кончиной духовных видений.

Вторичная моя встреча с иг.Софией была краткой. Мне пришлось быть в Киеве два дня, и я останавливалась в Покровском монастыре. Это было летом 1918. Глубокой осенью того же года мне пришлось навсегда покинуть пределы родины и очутиться в Западной Европе. Прошло 17 лет. Я была замужем, и мы жили в Париже. В церкви на улице Дарю муж мой[12] встретил сестру м.Софии Марью Евгеньевну Попову. Узнала его она, т.к. жила в Харькове, где неоднократно видела моего мужа в начале войны, в студенческой форме, прислуживавшим в церкви праведному Харьковскому протоиерею о.Николаю (Загоровскому). С Марией Поповой у нас завязались дружеские отношения. Мария Евгеньевна вручила мне тетрадь с записью о детстве и юности иг.Софии. О её монашеской жизни Мария Евгеньевна ничего не могла сказать, т.к. в этой области она не разбиралась. Она послала матушке в Россию мой адрес, и я получила от неё следующее письмо:

Дорогая, далёкая Леночка.

Что это за неожиданность такая? Откуда принёсся ко мне этот краткий звук о тебе? Каким образом после стольких лет молчанья и разлуки, похожей на смерть, опять встал передо мной твой милый образ, туманный абрис[13] которого я ловлю и ищу через разделяющую нас даль?

Вспоминается прошлое в связи с твоими тётей и дядей. Воскресают в памяти знакомые картины и лица... Звучат давно замолкшие голоса... Леночка! Деточка! А ты жива и встретилась с моей сестрой и с её горем, которое она день и ночь носит в своём сердце. Я слышу от сестры, что кто-то из Вас узнал её, подошёл и сразу протянул ей руку своей помощи... Спешу сказать тебе несколько слов по этому поводу: я бесконечно рада вашей встрече и благодарю за неё Господа! И я прошу тебя и твоего друга: поддержите Манюшу нравственно, согрейте её сердце вашим участием! Я прошу Вас об этом во имя всего Святого... Теперь в глазах моих посветлело при взгляде на Запад, при думах о родной мне душе... Какими-то счастливыми судьбами Вы подошли к ней. Я Вас знаю... Я Вам верю... Я на Вас надеюсь... Помощью и милостью Божиею Вы утешите мою дорогую страдалицу скорбящую...

Усердно и сердечно Вам кланяюсь, желаю всего самого прекрасного. Будьте здоровы и счастливы. Храни Вас благодать Божия.

С любовью Ваша бабушка

Во время игуменства м.Софии в Киеве произошли следующие события общего характера: приближалась война, и на горизонте собирались чёрные тучи. С наступлением рокового 1914 началась война с немцами.

В Покровском монастыре был открыт лазарет. Его посетил в первые годы войны Государь Император. В 1917 последовало отречение Государя от престола. Осенью того же года был убит митр.Киевский Владимир. Настало смутное время, бесправие. Весной Киев заняли немцы, и с ними началось призрачное Украинское управление во главе с гетманом Павлом Скоропадским. С уходом немцев осенью того же года свирепствовали разные банды, пока Киев не заняла добровольческая армия... С её отступлением утвердились большевики...

Это наступило с начала 20-х годов... Покровский монастырь был закрыт ранее других. Прежде всего, арестовали игуменью Софию. Мария Евгеньевна пишет: «Увезли мою сестру в тюрьму (как она это раньше предчувствовала). Увезли в открытом автомобиле, посадив между двумя комиссарами. При виде этой тяжёлой картины, бедные, осиротевшие сёстры с воплем и слезами бежали за машиной. Они теряли в лице игуменьи нежную, любящую мать». «С этого момента, — продолжает Мария Евгеньевна, — начались страдания м.Софии. Её переводили из одной тюрьмы в другую».

Это же самое, теми же словами подтверждает мать игуменья Ангелина, бывшая монахиня Покровского монастыря, уехавшая в Сербию в 1926. В письме от 21-го ноября 1950 она пишет:

Господь посреди нас, дорогая госпожа Елена. Письмо Ваше я получила и всё поняла, что Вы спрашиваете. Я жила в Киеве до 1926 г. Игуменья София много страдала все время, её водили из тюрьмы в тюрьму. После этого игуменья София получила свободу и жила 25 верст за Киевом. После этого вернулась в Киев, поместилась у своей родственницы, близини [вблизи] монастыря Покровского.

Когда я верталась на свою родину, м.иг.София меня благословила. Последную [напоследок], т.е. при разлучении, напоила меня чаем с печеньем, перекрестила и поцеловала меня в горьких слезах, мы расстались, разлучились. Долго прошло времени, что я ничего не знала об любимой матушке и любимом Покровском монастыре. Я решилась и написала письмо у Покровский монастырь. Ответ скоро получила. Пишет мне новая игуменья Е., что м.София умерла. Теперь я пишу от себя: я жила у игуменьи Софии 13 лет. Очень много научилась от неё. Игуменья София была просто святая душа, полна духовных подвигов и милосердия. Игуменья София каждого скорбящего утешала, помогала. Было, когда я возьму св.богослов. [благословение] и поцелую ручку иг.Софии, я в этот день, как на крилах, полна духовной радости. Я очень уважала и духовно любила иг.Софию, а иг.София меня также, всегда меня жалела, что я так далеко от своей родины. Имела бы ещё писать об доброй, мудрой иг.Софии, но кончаю. Бог милосердный принял И.С. у вечность, там на небе, где правда жиьвёт.

Вечная успомена [упокоение] и духовечная память доброй, духовной, мудрой мученице иг.Софии.

Остаюсь грешная игуменья Ангелина

21.ХI.1950.

Сколько раз арестовывали м.Софию, сколько времени она провела в тюрьмах — этого мы не знаем. Известно, что настоятель храма в Покровском монастыре о.прот.Димитрий (Иванов), также как и м.София, долго просидел в заключении. Но то был их личный исповеднический подвиг. Главный же исторический их подвиг развернулся уже гораздо позднее. Это было тогда, когда митр.Серий (Страгородский) официально отказался быть защитником Церкви и объявил открыто, будто церковные интересы вполне совпадают с интересами безбожного правительства: «Ваши радости — наши радости».

Здесь надо сказать, что церковные нестроения начались сразу после революции. Возникла Живая Церковь, образовавшая раскол. В Киеве «живисты» расположились, прежде всего, в Покровском женском монастыре, из которого, в первую очередь были выселены все монахини, а больница национализирована. Так как среди местных архиереев «живцам» не удалось завербовать кого-нибудь в свои ряды, то епископов начали присылать из других городов с тем, чтобы они насадили в Киеве «живизм». Одним из первых прибывших туда, был митр.Тихон. На его первое, объявленное богослужение в большом соборе Покровского монастыря собралось довольно много женщин. Обедня прошла спокойно. Но когда митрополит в белом клобуке и знаменитой голубой мантии вышел благословлять народ, он получил незабываемый урок. Первая подошедшая, как будто под благословение женщина, быстро с гримасой бросила: «Сколько взял?» и плюнула на поднятую для благословения руку митрополита. Следующая за нею, заглядывая умильно в глаза Тихону быстро подхватила: «Золотом или советскими?», и в свою очередь плюнула. Плевки продолжались, пока, растерявшийся митрополит не вышел из состояния окаменения и не скрылся поспешно в алтарь. Больше он не служил и очень скоро уехал из Киева. Года через два стало слышно, что он скончался в Курске, принесши покаяние ещё при жизни Святейшего Тихона.

Один из архиереев-исповедников, проведши всю жизнь после революции в тюрьмах и ссылках и там её закончивший (епископ Дамаскин — Е.К.), случайно попал на короткий срок на свободу, с горечью высказался по этому поводу: «Если не женщины, то кто же будет защищать Церковь? Пусть хоть они защищают, как могут».

Возникновение Живой Церкви внесло большое неустройство в церковных делах... Положение всё ухудшалось и со смертью Патр.Тихона. Церковь была так стеснена, что не было возможности собрать собор для избрания нового Патриарха. Заранее предвидя такое положение, Патр.Тихон указал на трёх кандидатов, которые, не будучи в тюрьме, ни в изгнании, могли бы быть временными Заместителями Патриаршего престола. Из этих кандидатов только митр.Пётр Крутицкий оказался на свободе. Его избрание было подписано 50-ю епископами. Митр.Пётр, в свою очередь, назначил на случай своего ареста или смерти трёх лиц, как заместителей престола. В их числе были митр.Иосиф Ростовский (позже Петроградский) и митр.Сергий Нижегородский. Митр.Пётр продержался у власти всего несколько месяцев, т.к. он отказался подписать требуемую правительством декларацию и был сослан на край света, в полярную зону. Требование большевиков исполнил митр.Сергий, выпущенный ими из тюрьмы, где пробыл несколько месяцев. Это была полная капитуляция, отказ от самозащиты. Митр.Сергий стал во главе управления Церковью, подобрав и посвятив себе послушных членов Синода. Остальные же, не примкнувшие иерархи, оказались вне покровительства Церкви и отданными на расправу Советской власти. Нами в своё время было получено письмо от Елены Александровны Нилус, в котором она, заменяя церковные слова медицинскими, старалась объяснить нам сущность церковной катастрофы. Она пишет:

У нас никто из наших не имеет ничего общего с докторами Сергиева и в его лечебницах не лечимся.[14] Он совершенно незаконно действовал, т.к. старик д-р Петров его только назначил своим заместителем для текущих дел, когда должен был уехать, а он незаконно без пленума всех докторов выбрал управление, которое всеми делами правит. Старики Петров и Кириллов это управление не признают, и оба в гонениях и скорбях. Муж мой был сильно возмущён действиями д-ра Сергиева, т.к. все ревнители истинной Гомеопатии лишены возможности лечиться, ибо все аптеки в руках тех, которые всё захватили. Трудно тебе объяснить, но если всё знаешь, то неприемлемо неприемлемо. Одно тебе скажу: я всё время в Чернигове была без доктора и ездила в Киев, когда нужно было, то есть раз или два в год. Здесь тоже: дети не лечились. Я была в последний раз в Киеве к Покрову, т.е. в 1933 г.

Один из первых опротестовавших декларацию митр.Сергия, был митр.Иосиф, бывший Ростовский, в тот момент Петербургский. С его стороны это был героический жест. Он знал, что за своё стояние за Истину он заплатит кровью. Такие исключительные герои в истории Церкви являются Божиими избранниками, не «наёмниками». И потому, будучи «пастырем добрым», митр.Иосиф в этот критический момент решил действовать решительно, объявив себя вождём малого стада Христовых овец, будущих мучеников. Церковь им возглавленная, стала называться «иосифлянской», а впоследствии Катакомбной. Он в ссылке был расстрелян.

Ему мы обязаны тем, что в России до сих пор сохранилась Истинная Церковь, хотя и в потаённом, скрытом состоянии. И мы верим, что будет день, когда Церковь эта выйдет на свет Божий, как незапятнанная невеста Христова и займёт принадлежащее ей место. В своих неизданных записках архиеп.Леонтий Чилийский оставил нам, как очевидец того времени, важное свидетельство о событиях, происходивших в это время в Киеве. Он говорит:

Владыка Иосиф принял на себя, как митрополит, всех отколовшихся от митр.Сергия и потому их стали называть «иосифлянами», а оставшихся «сергианами». Как в Петербурге были отколовшиеся, так были и в Киеве. Среди них прот.Димитрий (Иванов), наш Покровский монастырь, мать иг.София с приближёнными 20-ю сёстрами, о.прот.Виктор, настоятель Александро-Невской церкви, о.Анатолий (Жураковский), о.Л.[15], настоятель Покровской церкви и один профессор академии. Не откладывая, сёстры Покровского монастыря себе избрали в игуменьи мать казначею, старицу 75-ти лет Антонию, а м.София приобрела себе дачу вблизи Киева в дачном месте Ирпень, там устроила церковь, и при ней находились оставшиеся сёстры и о.Димитрий (Иванов). В остальных монастырях отдельных[16] не замечалось, кроме Троицкого монастыря о.иером.Феодосия.

В этом своём свидетельском показании архиеп.Леонтий запечатлевает факт исторического подвига о.Димитрия (Иванова) и м.Софии в их решительном отметании от «сергианства» и вступление в ряды «иосифлян». Таким образом, в Ирпене образовался некий центр.

Отец Адриан (Рымаренко), ныне архиеп.Андрей, сообщил нам лично подробности о жизни м.Софии в Ирпене. В той же вилле жил и о.Димитрий (Иванов) со своей семьей. Вилла, принадлежавшая г-же Бабенко, в прежнее время была собственностью польского магната. Стены были увешены гобеленами. В зале висело огромное изображение прп.Серафима, молящегося на камне, в вышину всей стены. Там же висел прекрасный образ Божией Матери и стоял крест. Но зала имела вид салона. Ночью в 3 часа зала преобразовывалась и превращалась в церковь. Пел чудесный монашеский хор. Монахини жили в частных домах и собирались ночью к богослужению.

Из книги прот. М.Польского «Новые мученики Российские» мы почерпаем дальнейшие сведения о судьбе насельников этой дачи.

Несмотря на всю конспиративность, монашеская община была обнаружена в «ежовское» время (1937). Монахинь арестовали и вывезли в оленеводческий совхоз, на крайний север, на какой-то остров в сторону Камчатки. Г-жа Бабенко прислала об этом телеграмму Покровским монахиням, проживавшим потаённо в Киеве. Они написали туда и послали денег, но ответа никогда не было получено. В своей телеграмме г-жа Бабенко сообщала, что их везли на пароходе.

На даче в Ирпене в монашеской общине настоятелем потаённого храма был о.прот.Димитрий (Иванов). Мать иг.София при разгроме Ирпенского общежития не была захвачена. Очевидно, в это время она находилась в другом месте.

Из писем Елены Нилус видно, что она ездила причащаться в Ирпень в 1933. Можно думать, что в это время матушка жила в Ирпене. Было небезопасно упоминать её имя в письмах. В последнее время до нас дошли сведения, относящиеся к последним годам жизни м.Софии. Во первых, что она была пострижена в схиму еп.Дамаскиным. Во вторых, что она жила в колхозе в центральной части России, близ г.Серпухова, где она и умерла.

Пострижение м.Софии в схиму могло произойти исключительно только в 1934. Ибо как раз в это время еп.Дамаскин прибыл в Киев из Соловецкой ссылки и пробыл там несколько месяцев. Вскоре еп.Дамаскин был снова арестован и выслан на Восток, к границам Азии. Оттуда он уже не вернулся обратно. Следовательно, постриг матери игуменьи Софии в схиму мог произойти только в 1934. Естественно и понятно, что между этими подвижниками существовало особое взаимное понимание: оба они прошли через тюрьмы и заключения и оба были борцами за правду. Но, к этому моменту, еп.Дамаскин пришёл к заключению, что время борьбы за церковную правду уже миновало. Осталось одно: уйти в молитву и умозрительную духовную жизнь. Такому его настроению соответствует и пострижение игуменьи Софии в схиму. Мать схиигуменья София прожила семь лет после принятия великого ангельского образа.

Группа катакомбных христиан Ирпеня в 30-х годах (выделены епископ Дамаскин и схиигуменья София)

О её последних минутах жизни Мария Евгеньевна получила письмо, которое во время войны пришло через Швейцарию во Францию. Оно написано 6-го апреля и получено 15 июня 1941. Мария Евгеньевна заказала сорокоуст. Вот копия письма Н.А.Григорьевой:

Многоуважаемая Мария Евгеньевна!

Пишет Вам одна из дочерей Вашей сестры Софии Евгеньевны. Она поручила мне ещё года два тому назад в случае её смерти известить Вас об этом. И вот этот страшный момент наступил! Наша ненаглядная София Евгеньевна скончалась 4-го апреля нового стиля в 1 час 25 мин. дня. Последние три года она страдала мучительной болезнью. У неё была бронхиальная астма, которая вначале выражалась лёгкими припадками, затем они стали учащаться, прибавилось ещё и заболевание сердца. Несмотря на то, что она неоднократно обращалась к лучшим московским врачам и аккуратно исполняла их советы, болезнь нисколько не уступала лечению. В последние три дня своей жизни она пила только боржом и всё боялась, что вообще скоро не сможет больше пить. Исхудание у неё под конец было ужасное. Как и всю свою жизнь, она была окружена любящими её душами, так и под конец её окружали преданные и бесконечно её любящие дети и окружали её самой нежной заботой и лаской. Материально она не нуждалась, и в этом отношении её обстановка жизни была хорошая.

Смерть её наступила неожиданно, несмотря на то, что ожидать это горькое событие можно было каждый день. С утра она чувствовала себя не хуже обычного. Она попросила одну из любимых ею книжек и, отправив бывших при ней детей, осталась одна... Из соседней комнаты было слышно, как она переворачивала страницы книжки и вдруг она закашлялась. Ей стало трудно дышать... это продолжалось три часа... Дыхание становилось всё труднее, всё реже, глаза были ясные, всё понимающие, они смотрели на иконы, потом она перевела их в другой угол на любимый свой образ, потом быстро и крепко закрыла их, и больше эти дорогие, ясные глазки уже не открывались...